— Доча, ты че, доча, — бормочет отец в дверях. — Дак мать-то выпила маленько и прилегла.

Наташка закрывает за ним входную дверь на ключ, идет в кладовку, выволакивает оттуда два больших чемодана. Он каменный, каменный, он не живой, думает она. Она вернулась после училища, работала в читальном зале, он сидел до закрытия и листал журналы, провожал ее, в дом не заходил. И все о чем-то спрашивал, о чем, она теперь уже не помнит, потому что он спрашивал и тут же отвечал за нее. Он был такой, взрослый, умный, незнакомый, жил в новом городе, и для нее новый и старый город в то время как-то соединился, пространство стало большим, стояло лето, непривычно знойное, солнечное, они брали лодку напрокат, катались по реке, река текла спокойная, синяя, широкая, и чайки кричали, не находя ушедшей от жары на глубину рыбы.

Один чемодан уже заполнен его рубашками. Разве будет нормальный человек каждый день менять рубахи, работая не в конторе, а в цехе? Мать всегда покупала отцу на работу рубахи потемнее, и Наташка однажды купила, красивую, югославскую, в крупную клетку. «Ты больше мне таких не покупай, хорошо?» — попросил он.

В прихожей раздается звонок. Наташка вздрагивает, смотрит на часы: рано, всего полшестого, а вдруг? Она еще не готова. Она сидит на чемодане, давит крышку, пытаясь защелкнуть замки. Соседка открывает. В коридоре невнятно бубнят. И вдруг дверь в комнату резко распахивается, вслед за ней падает скатанный в трубу палас, возле него брякается плашмя отец, отлетает в сторону тряпичная сумка, звенит разбившееся стекло.

— Ешти-его, — стонет, лежа на полу, отец. — Набор побил. Жизнь, ешти-его, скопытиться можно. — Кряхтя, он встает на колени. — Мать, доча, спит, отдыхает.

Не зная, реветь ей или смеяться, Наташка молчит.

— Давай, доча, расстелем. — Отец берется за палас. — Да я пойду. Отдыхать тоже.

Когда палас водворен на место, отец с трудом наклоняется к нему, вылавливает запутавшуюся в ворсе нитку, говорит напоследок: