Наташке двадцать лет, но до нее успела дойти воплощенная в жизнь легенда, как перед самой войной решили построить в их районном городке десять благоустроенных домов для народа, вот они, вся улица в них, двухэтажные, из толстого, темно-коричневого теперь бруса, с большими окнами, балконами, трехкомнатные квартиры с кухнями, ванными, туалетами. Ванные и туалеты оборудовать не успели, в них теперь кладовки, туалет на улице, по одному на два дома, воду жильцы носят с колонки. На всех квартир тогда не хватило, какой семье досталась одна комната, какой две. Времени прошло много, дома теперь аварийные, никого не прописывают. Но Наташке повезло: когда она вышла замуж, на втором этаже, прямо над родительской комнатой, освободилась такая же. Мать пошла в горисполком, и начальник, который раньше работал с ней в цехе, дал письмо, разрешающее занять комнату временно, без прописки. Когда комнату отремонтировали, явился домоуправ с двумя мужиками и заорал, чтоб убирались, ордера у них нет, а он законных жильцов привел. Прибежала снизу мать, встала в дверях стеной, кричала навею улицу, что только через ее труп, у нее бумага есть. Почти год домоуправ ходит, грозит судом, мать пуще глаза бережет разрешающее письмо, а того начальника уже перевели куда-то.

— Жрать-то ведь будет, ешти-его. — Отец по пояс скрывается в кадушке, уминает капусту пестиком.

— Ну, че ты, отец, он теперь ей белье на реку полоскать таскает, — уговаривает отца мать.

— Хоть бы образованный какой, — не унимается отец. — Слесаришка, как я. Удостовере-еньев попервости вытащил, и тракторист он, и шофер, и механик. Теперь еще в техникум поступил. Каждой дыре затычка. Нигде от него, видно, толку нету.